Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Я взялся за дело. Под навесами там были большие мастерские. Производили ремонт землечерпательных машин, которые чистили дно реки для пароходства. Порядок у подрядчика был такой: под видом передышки присаживаться нельзя. Курящий может покурить, но не сидя и не часто.

Работая от зари до зари, люди уставали очень. Но я был молод, силен. Конечно, и я уставал. Но стоило передохнуть несколько минут, усталость как рукой снимало. Только, помню, обидно становилось, когда видел, как при закате солнца по набережной гуляют люди. Все наряженные, свободные такие, смеются, разговаривают. И среди них много из женского пола молоденьких и очень красивых. А я был тоже красив. Волосы у меня густые, вились кольцами. Взгляну на гулящих, тряхну кудрями, продолжаю работать. Едва солнце сядет, прозвонит звонок. Шабаш.

Проработал я на постройках до конца июля 1914 года, то есть до начала войны, когда Германия, Австро-Венгрия напали на Россию и на Францию. Призвали меня прямо с работы, увезли на станцию. А оттуда вместе с другими отправили в Курск.

Как одели мы форму, так превратились в чучела. Ну что это такое? Мундиры черные, измятые. Фуражки тоже черные с красными околышками и без козырьков. Тут уж мало-мальски разбирающемуся в жизни человеку станет ясно, за кого считают солдата дворянство и царское правительство. Ведь они же говорили, что солдат есть первая фигура в защите Отечества от внешних и внутренних врагов. Значит, он и одет должен быть настоящим образом, чтобы чувствовал себя подтянутым, бодрым, молодцеватым!

А начали обучать нас, ружья дали еще те, с которыми воевали в турецкую войну. Они очень тяжелые, заряжались одним патроном. Потом привезли американские винтовки системы «винчестер». Покупали у америнканцев, а на фронте их не применяли. Затвор у такой винтовки состоял из огромного количества частей. Стоило попасть в него песчинке, и он отказывал. Чтобы открыть затвор, рукоятку его нужно отгибать книзу. А это значит: если лежишь, то винтовку поднимай вверх, чем и даешь неприятелю мишень.

Пулемет изучали мы по рисункам.

Я скажу так: покуда человек дитем малым бегает, для него все взрослые люди умны. Едва он вырастет, начнет соображать, соизмерять действительность в мыслях, тут появляется у него суждение. Ну какое же могло быть у меня суждение об управителях страны нашей, которыми были цари и дворяне? В спокойную минуту сяду на нарах, думаю: погонят нас на фронт, а с чем? Что мы знаем? На обычную плотницкую работу нельзя пойти, не умея владеть инструментом. А это ж с техникой дело иметь!

Обучал наше отделение унтер-офицер Жилин. Был он из старого запаса, мужчина спокойный. Заговорю с ним на эту тему. А он мне:

— Ты, Дмитрий, не ломай голову. Тут армия, рассуждать некогда, исполняй приказ, и все. Да поменьше толкуй об этом, не то наш взводный услышит, и мне достанется, и тебе.

Сам я ни к какому выводу не пришел, а просто невзлюбил и царское правительство и дворянство еще больше.

Ну, потом меня отправили в учебную команду, так как я и здесь прилежание к учению имел, а после окончания назначили в роту отделенным командиром. И стал я обучать новобранцев.

Перед отправкой на фронт устраивали смотр войскам. От каждого полка выделялось по десяти лучших.

Происходило так: на каждого нападали по четыре чучела, устроенных на колесах. А вокруг этого места с четырех сторон стояли развернутым строем полка два, три. И солдаты смотрят, как происходит штыковое сражение одного русского с четырьмя неприятелями. Вот двинутся на тебя четыре чучела со всех сторон. Ты должен успеть переднего заколоть штыком, моментально сбить заднего прикладом в лоб. Извернуться, да левого опять, штыком. А правого, который уже стал задним, сбить прикладом либо опять же штыком. Все это делать надо необычайно проворно, иначе не успеешь оглянуться, а чучела уже сдавят тебя, повергнут на землю, навалятся на тебя. А все, кто присутствует на смотре, без удержу хохочут.

Ну, потом отправили нас на фронт. Узнаю от одного фронтовика: немцы готовят наступление. Пушек у них в три раза больше, чем у нас, пулеметов, боеприпасов тоже намного больше. А у наших солдат патронов мало. В соседней части даже винтовок не хватает. Ну, я ничего солдатам не говорю, а еще подбадриваю:

— Зададим жару германцам! Мы, мол, курские, снизу узкие, в плечах сажень — рожу мигом намажем!

А утром, едва рассвело, произошло первое сражение. Перед окопами открытая местность шириной метров в двести, а за ней кусты и сад. Ротный наш пробежал вдоль окопа:

— Готовьсь! Брать на штыки!

И впервые увидел я окаянных этих немцев: идут они быстрым шагом. Полы шинелей распахнуты, с одеялами в скатку. На ногах ботинки, а брюки навыпуск. Штыки в виде кинжалов. И вот, понимаете, чувствую я, что никакого страха у меня нет. Гляжу направо, налево — солдатики смотрят вперед расширенными глазами, и тоже будто без страха. Теперь не помню, говорил ли я что. Но только помню: в полном безмолвии выскочили мы из окопа. Держа винтовки на изготовку, движемся на врагов. Потом передние из наших по моей команде дают залп. Я тоже стреляю, раскрываю рот:

— Урра!

И когда закричали «ура», охватило все мое тело ужасом. Сделал этот ужас меня вроде как железным. И кроме касок, белых штыков, я ничего не вижу. И мы сшиблись.

И вот скажите: первая минута боя прошла почти как на ученье: заколол я одного, сшиб прикладом второго, потом осел третий, четвертый… А там все перемешалось. И рычу я, и что-то кричу, и верчусь, как бес. Вдруг что-то ударило в мою винтовку, вышибло ее из рук. Вместо лопатки я носил с собой топорик. Оказалось, он у меня в руке, и больше я ничего не могу рассказать про этот бой. Потому что впал я в совершенно дикое беспамятство битвы. И как бы очнулся уже за кустарником в немецком окопе. Рядом со мной другие наши солдаты. Рты у них разинуты, тяжело дышат, смотрят на убегающих немцев. Окончательно я пришел в себя от слов солдатика Голубцова:

— Враз кишку подрезали, нехай теперь сунутся…

Но немцы не сунулись. Начали бить артиллерией. Один снаряд угодил поблизости в толстый березовый пень. Меня контузило.

Отправили меня в госпиталь на излечение под Москву. Когда выздоровел, дали недельный отпуск, и поехал я домой. Еду, знаете, домой с таким видом и душевным состоянием, что, подвернись мне под руку сам черт, я его за хвост да об стену. Известно, вид